Грустная история про бабу Галю и её кота по кличке Серый

У бабы Гали захворал кот. Серый весь день лежал на завалинке, и сначала баба подумала, что кот выгревает на солнце свои старческие кости. И когда он поднялся и, шатаясь, побрел попить воды у кур, баба Галька сердцем почувствовала неладное. Подошла, хромая, кое-как наклонилась над ним, держась одной рукой за талию, погладила Серого.
Кот молчал, не зашедшись, как бывало, раскатистым мурлыканьем. Сидел в траве, потупившись над водой в битой-перебить алюминиевой миске. Казалось, смотрел свое отражение или считал зерна, потерянные курами. Только когда баба сказала ему, пожаловался ей скрипучим голосом, таким непохожим на обычное пронзительное мяуканье.
— Котэ, в тебе болит что-то, а? Кот? — забеспокоилась баба Галька над Серым.
Кот поднял голову и понюхал воздух. Его еще недавно блестящая шерсть — серая, с белой изморозью на конце каждой шерстинки — свалявшаяся, и от того Серый стал худым как щепка. Глаза, уже не такие зеленые, как по его молодости, слезились. Бабе показалось, что кот плачет и просит ее о помощи.

серый

Она осторожно взяла его одной рукой, другой опираясь на развалившуюся клетку для кроликов, и прижала к высохших груди. Серый повис на ней, не пытаюсь сопротивляться, лишь изредка мяукая, то ли от боли, то ли из благодарности, что баба не оставила его в одиночестве.
Намостила на завалинке гнездо из своих старых платков, положила туда кота. «Молока бы ему»,
— подумала, как о ребенке. Но молока не было. Несколько лет назад бабе Гальке ни стало силы держать козу, и теперь вся ее живность ограничивалась Серым и тремя курицами. Включила электроплитку, поставила вариться яйцо в литровой кружке, в очередной раз поблагодарив мысленно ребятам с РЭС, которые снова подключили бабе электричество после того, как искатели дармовых денег срезали все провода на столбах и сдали на металлолом.

Хлопоча у плитки в сенях, баба Галька время от времени поглядывала на Серого, который затих, пригревшись в платках. Почистила теплое яйцо, мелко пошинковала половину, как когда-то для цыплят, и пересыпала в единственную в хозяйстве целую капроновую крышку.
Ножом открыла баночку кильки в томате, высыпала половину на пожелтевшую от времени тарелку. Понесла все ему.
И Серый даже не понюхал гостинец. Лежал с открытыми глазами и плакал. Глядя на него, баба Галька сама чуть не плакала. Села на стульчик рядом, утерла глаза уголком фартука, а потом наклонилась и положила кота на колени.
Тот молча прижался к ней.
— Что тебе болит, кот? Если бы ты мог сказать … — приговаривала бабушка.

Серый был почти единственным собеседником, другом и компаньоном бабы Гали. Десять лет она одна-одинешенька жила на заброшенном хуторе. «Неперспективные», — говорили о хуторе его бывшие жители, которые один за другим собирали свой скарб и выезжали в «перспективный» мир. Кто-то в соседнее село, кто в райцентр, но таких было немного — молодежь разбежались отсюда значительно раньше. «Страшно! Выйдешь на огород, а в нескольких метрах такие сорняки,даже волки воют »- хоть и плакала соседка Шура, загружая пожитки в машину сына, но на хутор больше не вернулась. Говорят, в Харькове её и похоронили.
Бабе Гальке переселяться было некуда. «Разве что на кладбище», — шутила она, отражаясь от упреков почтальона Леси, не уставала предлагать бабе вдовцов «на выданье» из соседнего села. «Я уже свое замужем отбыла», — повторяла. Почтальон сердилась и время от времени вздыхала, жалея упорную бабу. И, хотя та не выписывала никаких газет, Леся еженедельно по субботам крутила педали велосипеда, чтобы привезти бабе Гальке на хутор «гуманитарную помощь»: хлеб, баночку кильки в томате, пачку вафель и полкило конфет «Коровка». Баба расплачивалась с почтальоном авансом, и в следующую субботу на рассвете снова начинала выглядеть свою гуманитарную миссию.

Был когда-то у бабы Гали чмуж и четверо сыновей, и растерялись упоминания о них, развеялась за восемьдесят пять лет, которые ей уже отмерил Бог. Первый сын умер младенцем, даже назвать его не успели. Так и остался безымянным бугорком земли под старой грушей. Высохла уже и груша, а баба еще вспоминала. «Присмотрел бы меня сыночек, если бы жив был», — думала каждый раз, идя на огород мимо родного бугорка, вытирая глаза.

Старший сын, Николай, служил на флоте в Мурманске. Лихой, веселый морячок в бескозырке, когда приезжал к родителям в отпуск, разбил не одно девичье сердце. А закончилась служба — пропал Николай. Толи совсем обрусел он в далеких краях, отвергнув отца с матерью, толи поглотили его холодные воды Баренцева моря, и с тех пор от Николая не было вести. Пробовала искать бабьего сына Леся-почтальон: написала в программу «Жди меня», но до сих пор не получила ответа. Многие, наверное, таких по миру, которые ждут кого-то.
Средний бабий сын, Григорий, непутевый был с самого детства. То стекло у кого зазбить, то яблоки у соседей потрясти, а то и горсть конфет в магазине утащить. Когда половина хуторских ребят-сверстников вытирала разбиты Григорием носы, он с другой половиной шел искать приключений в райцентр. Поэтому, когда парень наконец повзрослел, выучился на комбайнера и ушел в прими в соседнее село, хутор вздохнул с облегчением. К несчастью, избранница Григория — старше его женщина, еще больше, чем любила мужа, любила выпить. Бабий же сын и так от этого дела не отказывался, а если жена угощала и приглашала — и подавно. Так после очередной попойки они живьем и погорели в собственном доме от воспаленной сигареты.

Младшего сын бабы Гали звали Сашей. Саша был интеллигентом, потому что учился в техникуме в самом Харькове и носил очки с толстыми стеклами. В свои редкие приезды домой он любил разворачивать перед матерью карту Советского Союза и показывать ей города, куда он когда-то непременно ее повезет. Москва, Ленинград и, конечно же, Мурманск. Однажды после посещения Саша не пришел только сотню метров до поезда на Харьков. На станции Ковяги в утренний темноте его сбила электричка. Найдя забытые на столе карту и очки с толстыми стеклами, баба благодарила Бога только за то, что разрезанный пополам сын не страдал и умер сразу.

Вскоре после смерти Саши не стало и Ивана, бабьего Гального мужа. За год он угас от неизвестной болезни. Хотя возили его и в больницу в райцентре, и по сельским бабам-знахаркам — мужу ничего не помогало. Таял как свеча. Баба знала то, чего не понимали ни врачи, ни знахарки-шептухи: Иван умирал от горя, но не готова была ничего с этим поделать. Не должна ведь была, не стало ему жизненной силы, которой у нее хватало на десятерых.
Пережила смерть сыновей, пережила и смерть мужа. Никому никогда не жаловалась, работала на колхозном поле как проклятая, а потом приходила домой и снова работала, чтобы заглушить только невыносимое жгучее одиночество.

Самое трудное время для бабы настало после выхода на пенсию, когда на тяжелую работу в колхозе ее уже не брали, а домашние не морили настолько, чтобы забыться ночью тяжелым сном. За ночь она вспоминала и Николая, и Григория, и Сашу, и безымянного, и Ивана. Из-за темноты чувствовала, как они все смотрят на нее с пожелтевших фото на комоде. Говорила с ними как с живыми. Они молчали, лишь изредка давали знак, что слышат ее, сбрасывая с комода фотографию.

Когда баба осталась на хуторе совсем одна, молоденькая почтальон Леся привезла ей за пазухой крошечного серого котенка. «Вот, нашла. Пожалуй, выбросил кто-то, а мне жалко стало, и подумала, что вам с ним веселее », — краснея, протянула она бабе Гальке Серого на ладони. Баба сначала относилась к малому с утилитарной точки зрения — вырастет, может, мышь которую в курятнике уловит, и в дом не пускала. Но когда во время ночной грозы котенок жалобно плакал и царапал сенные двери, не выдержала и впустила в дом.
Почувствовав своей кошачьей интуицией, что бабье сердце растаяло, Серый стал полноправным хозяином дома. Каждую ночь он приходил и, мурлыча, усаживался на кровати у бабы Гали в ногах. Наутро после первой такой совместной ночевки она с удивлением отметила, что бессонницу, мучивший ее годами, как корова языком слизала,
и она всю ночь проспала крепким здоровым сном вместо того, чтобы говорить с мертвыми. С тех пор Серый стал для бабы не просто одним из представителей семейства кошачьих — он стал для нее врачом, другом и собеседником. Ее последней поздним ребенком.

Вставая с табуретки, баба Галька осторожно заворачивает Серого в фартук и кладет на ложе на завалинке.
Сама же направляется к склоненной калитки, едва открывается. Сегодня суббота, значит, скоро приедет Леся. Но гуманитарная помощь сейчас не интересует бабу. Она решила просить почтальона привести ей фельдшера из медпункта, чтобы тот полечил Серого.
Медленно проходит время. Баба выглядит, а Леся все не едет. Уже и вышла на поросшую бурьяном дорогу через хутор, где теперь только в редкие годы проезжали мотоцикл или старая легковушка. Нету почтальона. Чтобы время быстрее шло, баба принялась рубить тяпкой сорняки под забором, который давно держался на честном слове.
— Вам вот больше ничего делать, как тяпкой посреди этого леса махать? — сказал Лесин голос за спиной у бабы Гали. — А я даже испугалась. еду, смотрю — что-то лазит у вас под забором. Думала, опять те, что кастрюли весной украли.
Баба смотрит на Лесю как на архангела, разве что молитв не читает.
— Приехала! Я тебя, Лесюня, сегодня так ждала …
Почтальон уже сбрасывает с багажника клетчатую сумку с привычным набором, но баба Галька ее останавливает:
— Поставь здесь. Пойдем, скажу что-то.
Леся удивляется, но молча идет во двор по старой, которая почти бежит впереди нее изо всех сил, прихрамывая. Баба останавливается возле дома и показывает на кучу разноцветного тряпья на завалинке:
— Серый захворал.
Наклонившись, почтальон наконец смогла рассмотреть среди старых платков кота.
— А действительно, видно, все-таки заболел. И что же вы хотели, возраст уже у него такой, а коты — они долго не живут, — ляпнула и сразу же прикусила язык, обжегшись об испуганный взгляд бабы Гали.
— Да ты что, Леся, это я старая, и то никогда не болела, а Серый — он еще молодой. А может, ты попросила приехать нашего дохтура, а? Может, он бы укол который сделал или еще что-то … — Баба с надеждой заглянула ей в глаза.
— Кому — вам? — не поняла сначала Леся. — Да вы что, бабка, с ума сошли ?! Это же кот, животное! Разве тот фельдшер знает, какой заразой он болеет? И не просите! Скажут люди, я совсем разум потеряла! Просить фельдшера лечить кота! Это ветеринара надо, а он, видимо, только в Валках есть … А хотите, я вам завтра котенка привезу?
Но баба Галька не хотела. Она хотела фельдшера. Леся сердилась и фыркала, но баба как не слышала и вела свое. В конце концов почтальон плюнула и согласилась зайти в медпункт, лишь бы баба Галька от нее отстала.
— А когда же он придет, Лесюня? — доверительно спросила баба.
— Когда сможет, тогда и придет! — сказала, как отрезала, насупившись,
Леся молча принесла заброшенную под забором сумку с гуманитарной помощью. Сердитая была на свою бабу из-за того, что пришлось врать. Принудить к чему фельдшера — здорового краснолицего дяди, который лечил пациентов ягодами калины с сахаром от всех болезней, было не в ее силах. Он бы ее и слушать не стал, только посмеялся бы, как с ненормальной.
Десять лет назад почтальон вскочила бы на велосипед и сиганула в Валок в поисках ветеринара. «Молодая была и глупая», — почему-то с грустью подумала про себя прежнюю.
Пока Леся выкладывала продукты из сумки, проворная баба Галька уже успела метнуться в дом и теперь что-то прятала в кармане фартука.
— Вот, отдашь ему.
В руке бабка держала сто гривен.
Почтальон почувствовала, что краснеет.
— Отдадите, как исцелите, — буркнула и пошла со двора.
— А на продовольствие !? — вскрикнула баба Галька вслед.
— За свои куплю, потом заплатите. — Леся уже перебросила ногу через раму старенькой «Украины», чтобы скорее уйти от бабы и ее умоляющих глаз.
Оставшись одна, бабушка Галька прибегла к проверенному годами методу: чтобы ни о чем не думать — загрузила себя работой. Насыпала зерна курам, выполола бархатцы в крошечном палисаднике, подперла забор старой доской. Только тогда позволила себе посмотреть на Серого. Кот спал, и баба почти успокоилась. «Пройдет», — убеждала себя. Пока не стемнело, просидела рядом с ним на завалинке. Затем пошла в дом и положила на привычное место — у себя в ногах. Ночью прислушалась: дышит, а потом не заметила, как уснула.
Едва рассвело, баба уже была на ногах. Серый тоже направился на улицу, выпил воды, но от кильки снова отказался. Весь день каждые пятнадцать минут баба Галька бегала к калитке выглядеть обещанного Лесей фельдшера,
но тот все не шел.
— Господи, да сегодня же воскресенье! — всплеснула руками под вечер, — выходной! А глупая баба и забыла. Завтра дохтур придет, кот, завтра …
Но фельдшер не явился и на следующий день. Ниже опускалось солнце над лесом, то чернее становилась баба. Серый уже вообще не вставал со своего ложа на завалинке, отказываясь даже от воды.
Когда солнце закатилось за лес, баба Галька решила: пойдет завтра к фельдшеру сама.
Рано утром получила плетеную корзину, в котором в юности тайно носила святить куличи на Пасху.  Подготовила для себя празднично одежду,  которую берегла «на смерть». Взяла корзину с Серым в левую руку, правой перекрестилась, оперлась на палку и отправилась в путь.
В лес, который когда-то был пределом хутора, баба Галька пришла довольно проворно, словно и не несла за плечами свои восемьдесят пять лет. Хорошо, хоть заросшую дорогу пробили единичные грузовики с хлебом. Однако с каждым следующим шагом, который отдалял ее дома, корзина с Серым становился все тяжелее.
Пройдя еще немного, баба села на поверженную в траве древесину. Сердце колотилось как безумное, ноги гудели, а спина разламывалась от боли.
— Вот тебе и старость, — тихо сказала сама себе.
Заглянула в корзину. Серый тяжело дышал и, казалось, спал. Покряхтев, встала, тяжело опираясь на палку, и снова двинулась. Становилась отдыхать едва ли не каждые сто метров.
Осторожно ставила на землю свою живую ношу, а тогда почти падала сама — на пенек, на бугорок, на выброшено на обочину колесо от трактора. Труднее всего было встать после такого отдыха. Темно-фиолетовые вены под старческой кожей в коричневых пятнах надувались так, что, казалось, вот лопнут от усилия. И баба с упорством ребенка, который учится ходить, снова и снова поднималась на ноги.
Пять километров, которые в молодости баба Галька проходила в час, растянулись на целую вечность. Когда она вышла на асфальт, ведущйй к центру села, было уже после полудня. Баба растерянно крутила головой по сторонам, потому что не понимала, куда ей дальше идти — село неузнаваемо изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз. Помнила, что ранее медпункт был у клуба, но как найти его сейчас в этом чужом для нее мире кирпичных домов, высоких заборов и мигающих кафе? Увидела на другой стороне дороги девушку, поспешила к ней.
— Дочь, а как мне дохтура найти?
— Вам в медпункт? Идите прямо, тогда вернете вниз. Там возле памятника он и будет.
Поблагодарила, заковыляла дальше, не замечая, что корзина с Серым разодрала ногу до крови.
Медпунктом оказался новый дом, обложенный белым кирпичом. На ступеньках курил крепкий краснолицый человек в белом халате. У бабы Гали где и силы взялись, только увидела его. Подошла, поздоровалась.
— Сынок, мне бы дохтура …
— Ну я доктор, бабушка. Что с вами? Слушаю. — Фельдшер сплюнул и бросил окурок сигареты на клумбу с розовыми петуниями.
— Не со мной … Вот, посмотри, он заболел. — Баба убрала полотенце, которым был накрыт корзину с Серым.
— Не понял, что там? — переспросил человек, заглядывая внутрь. — Кот, что ли?
Баба молча закивала.
Фельдшер посмотрел на нее как на инопланетянку.
— Ну и зачем вы его сюда приперли? Было-было, а такого еще не было, — расхохотался он. — Что ему — уколы делать или клизму ставить? Не морочьте, бабушка, голову ни себе, ни людям! Он скоро сам сдохнет, а вы с ним носитесь, как с писаной торбой! Меня он больные ждут, а я ваши кошачьи побасенки слушаю! Ну, было-было, а такого еще не было …
Фельдшер ушел внутрь и хлопнул дверью, оставив растерянную бабу стоять на пороге. Она минутку потопталась на месте, вытерла глаза кончиком платка, взяла в руки корзину и ушла. Ее согбенную скорбную фигуру еще долго было видно с порога медпункта.
— Ну, было-было, а такого еще не было, — повторил, глядя на нее, человек в белом халате, выйдя на очередной перекур.

… На улице было душно. Собиралась гроза, и в дальних вспышках молнии лес за хутором казался хищным, враждебным и опасным, как дикий зверь перед атакой.
Стоя на коленях, баба Галька тяпкой долбила землю в саду под грушей. Рядом с могилой своего старшего,
безымянного сына, она копала могилу для Серого. Ударил гром. Баба беззвучно плакала. Во время вспышки молнии видно было, как текут слезы ее морщинистым лицом, смешиваясь с первыми каплями дождя. Небо плакало вместе с бабой.

(Visited 1 times, 1 visits today)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *